mirall: (bubble)
- Девушка, а можно бананы в целлофан не заворачивать?
- Ну как же, я вам взвешиваю товар, я обязана его зафиксировать.
- Да они и так уже зафиксированы, они же гроздью.
- А если вы потом наклейку переклеите на другую?

В общем, мне в очередной раз напомнили, что по умолчанию я виновата всегда и заранее. В частности, в магазине я по умолчанию - воришка.
mirall: (job)
Another example would be if you are buying a book on Amazon and discover that at the end of the checkout, somebody has already snatched the last copy. Pechal'ka, as the Russians would say, "A little sorrow."
Hbase Design Patterns
mirall: (job)
Также между делом стало понятно, почему в Scala, в отличие от всех нормальных языков, к элементам массива обращаются через круглые, а не квадратные скобки. Потому что это, блин, тоже функция. I love this language, though it crashes and breaks my brain to pieces.

А ещё сегодня попался Scala код, написанный Java-программистом. Настолько очевидно, что вот именно сел человек и написал кусок кода этим своим java-ориентированным стилем. Просто синтаксис другой. Как подстрочник стихов, сделанный автоматическим переводчиком. Так же режет взгляд и оскорбляет чувство прекрасного.
mirall: (job)
Вдруг между делом стало понятно, почему в Scala в case class не может быть более 22 атрибутов.
Потому что эти фантазёры реализовали функции как
trait Function1[A, B] {
  def apply(a: A): B
}
и таких FunctionN у них двадцать две штуки. То есть в конструктор класса просто больше, чем 22 аргумента, не впихнёшь.
mirall: (bubble)
33. Как, уже?
mirall: (job)
Книжка про Big Data architectural principles. Введение. Длинный и драматический рассказ о том, как обычно строят приложение, в основе которого лежит реляционная СУБД, и о том, как она неизбежно становится единой точкой отказа.

One problem is that your database is not self-aware of its distributed nature, so it can't help you deal with shards, replication, and distributed queries. All that complexity got pushed to you both in operating the database and developing the application code.

Дьявольщина, так возьми СУБД, которая поддерживает собственную распределёность и делает это прозрачно для приложения. Такие есть и даже больше, чем одна.

А потом мы плавно переехали на Big Data.

Another core technique you'll learn about is making you data immutable. Instead of storing the counts as your core dataset, which you continuously mutate as new record to count comes in, you store the raw record information. It is never modified. So when you make a mistake, you might write bad data, but at least you won't destroy good data.

Плохой, плохой архитектор баз данных. Кто тебя учил делать update на количество записей? Изменений данных вообще лучше избегать. Чем меньше операций update в коде, тем лучше.

Нет, я всё понимаю, новая модная перспективная технология. И сейчас нас быстренько научат выжать из неё всё. Но, чёрт побери, если ты не умеешь проектировать приложения на основе реляционных СУБД, то реляционные СУБД в этом не виноваты. Просто у кого-то кривые руки. Впрочем, как всегда.
mirall: (job)
If the loose use of “correctness” here bothers you, you may prefer to think of a thread-safe class as one that is no more broken in a concurrent environment than in a single-threaded environment.
mirall: (bubble)

Реклама стала напрочь выносить мозг.

Еду в такси. На бигборде: "Конский Навоз". И телефоны.

В метро. "Молоко. Теперь из холодильника!!

Коллеги, это со мной что-то не так? Или всё-таки окружающий мир какой-то странный?

mirall: (bubble)

- Меня тут на одном собеседовании спросили, какой язык я люблю.
- Ты ответил, что русский?
- Я ответил, что язык не относится ни к женщинам, ни к кошкам, ни к чаю, ни к black metal. Поэтому слово "люблю" к нему неприменимо.
- А как же Java?..


mirall: (bubble)

Слишком смело было бы говорить, что этот город - мой. Мы просто знакомы. Ежеутренне раскланиваемся при встрече. И практически каждый день я ловлю себя на мысли, что этот город нельзя не любить. Невозможно никакими силами. Он церемонно улыбается тебе. Иногда снисходит до того, чтобы приоткрыть ещё одну свою какую-то грань. Мельком. Ненароком. Всегда вдруг. И сразу же прячет, оставляя тебя стоять столбом и хлопать глазами. Но когда начинаешь позволять себе вольности, вроде того, чтобы верить, что вы подружились, обдаёт ледяным холодом. Ставит на место.

Посметь даже думать о том, что он станет близким, слишком самонадеянно. Он это чувствует. И превращается в кого-то совсем постороннего. Потустороннего.

"Этот город нельзя не любить," - думала я, выходя вечером из метро в почти весну.

А он поманил горячим кофе. Поулыбался витриной крошечного магазинчика. Показал густо-синее небо над двором-колодцем. Загадочно подмигнул из-за штор неизвестно откуда взявшегося в этом дворе-колодце домика. А потом решил, что хватит на сегодня волшебства.

И повёл, повёл по каким-то странным закоулкам. По трамвайным рельсам, прерывающимся азбукой морзе: точка-тире-тире-точка-точка, - замурованным в брусчатку и закатанным сверху асфальтом. Мимо завешенных пыльной сеткой стен. Мимо курящей на крыльце ресторана комании: двое мужчин при костюмах и женщина в чём-то белом с диадемой во лбу. Мимо строительных лесов. Мимо истошного крика: "Я ненавижу тебя! Я сейчас выброшусь!" - и грохота бьющегося стекла. Прочь, прочь из этого переулка. По гудящему проспекту. На сияющий Большеохтинский мост с двумя башенками, в которых в другие дни хочется поселитья. Не сегодня.

Сегодня ступени башенок спускаются прямо в воду. Льдины плывут по Неве в залив, наплывают на опоры моста, раскалываются на части и плывут дальше, побитые, но еще не окончательно побеждённые. Тёмные пятна на тёмной воде. Огни вдоль набережной будто нарисованы на горизонте фосфором.

Машины уступают дорогу на переходе.

Он приводит тебя к Охте, с глумливой улыбкой ведёт по берегу. Разворачивает лицом к воде. И ты перестаёшь понимать, где кончается этот мир, а где начинается зазеркалье. Они сливаются в одно. И на секунду тебе кажется, что ты можешь шагнуть и оказаться на той, противоположной стороне. Там точно такие же дома. Такое же густо-сине-чёрное небо. Огни в окнах. Человек идёт по дороге. Мост. Автобус. Фонари. И всё это вверх ногами, пугающе реальное, более реальное, чем настоящие дома, огни, автобус. Город подмигивает тебе: "А сама-то ты существуешь? Или ты - только отражение чьй-то реальности?"

По разбитому тротуарчику до вывески "Кафе". Просто "Кафе" и больше ничего. Мимо бывшего моста. "Я помню этот мост. Когда он ещё был мостом". Мимо двухэтажного дома, ощерившегося трещиной через весь фасад. Боковая дверь выходит прямо на остов чего-то, что когда-то было автобусной остановкой. О том, чей призрак должен выйти из этой двери и присеть на бывшую скамейку, чтобы подождать автобуса, думать не хочется.

Мимо строящейся панельки с гордой вывеской "сталинский ампир". Через тёмный парк без единого фонаря. В сторону детской площадки страшно даже смотреть. Как будто там всё-таки кто-то есть. Или только что был. Или появится ровно через секунду после того, как ты отвернёшься.

Идёшь, ускоряя шаг. Где-то там, впереди, в паре кварталов точно есть метро. Рядом с метро не бывает страшно. Даже если бывает, то по-другому. Там нет места зазеркалью.

От этого потустороннего города хочется спрятаться. Захлопнуть за собой дверь, повернуть ключ на два оборота. Или лучше на четыре.

Если бы. Он просочится за тобой в квартиру, чтобы ещё немного подышать в затылок. Ещё разок напомнить, что вы в лучшем случае - знакомы. Что дружбы здесь быть не может. Люби на здоровье, но панибратства от тебя не потерпят. Люби. Уважай. И опасайся.

Только потом позволит себе выскользнуть в открытое окно. Оставив тебя, оцепеневшую, с дрожащими руками и остатками зазеркалья в душе.

mirall: (bubble)
В любой непонятной ситуации - бегай.

Потом читай Гоголя. Потом ложись спать.

С утра ситуация понятнее не станет, но хоть полегчает.


Запись сделана с помощью m.livejournal.com.

mirall: (Default)
С наступающим, у кого наступает, с наступившим, у кого уже наступил. Спасибо, что вы есть, и все такое.

Отдельное спасибо тем, кто рядом. Я знаю, вы это читаете. Обнимаю крепко.


Запись сделана с помощью m.livejournal.com.

mirall: (Default)
Если судить по количеству поздравлялок из каждого утюга, то новый год уже должен был наступить.

Чуваки, тридцать первое только завтра. Сегодня ещё совершенно рабочий день.


Запись сделана с помощью m.livejournal.com.

mirall: (bubble)
Я вот в раздумьях, читать у него дальше или нет, Обломов вроде бы в какую то "трилогию" входит?

Фейспалм.
mirall: (bubble)
Сегодня на главной подборка «Литературные герои, за которых мы все хотим выйти замуж». Стопятьсот комментариев.

Неужели в наше время нормальная женщина вообще может хотеть замуж?!!
mirall: (bubble)
... а жидкость для снятия лака нужна, чтобы мыть ею клавиатуру и оттирать клей с книжек.
mirall: (bubble)
Найдены вполне приличные заменители сметаны и сыра. Ура мне и магазину "Веганика"!
mirall: (bubble)
«Я только что просмотрел номер „Волны“, — писал Джиллет из Парижа. — Не сомневаюсь, что дело у О'Хара пойдет. Однако он еще не знает всех тонкостей ремесла. (Следовали советы, как улучшить молодой великосветский еженедельник.) Сходи в редакцию и поговори с О'Хара. Пусть он думает, что это твои собственные соображения, не поминай меня. А то он сделает меня своим парижским корреспондентом; мне же это очень невыгодно, потому что я сотрудничаю в больших журналах, где по крайней мере деньги платят. Прежде всего внуши ему, чтобы он выгнал болвана, который дает ему критические заметки о живописи и о музыке. Кроме того, в Сан-Франциско всегда была своя литература, а теперь нет никакой. Скажи О'Хара, пусть постарается найти осла, который согласится поставлять для „Волны“ серию рассказов — романтических, ярких, полных настоящего сан-францисского колорита».

Кит Беллью отправился в редакцию «Волны», чтобы честно выполнить все советы Джиллета. О'Хара выслушал. О'Хара стал спорить. О'Хара согласился. О'Хара выгнал болвана критика. А затем О'Хара проявил свой характер, тот самый, которого так боялся Джиллет, сидя в далеком Париже. Когда О'Хара чего-нибудь хотел, ни один приятель не мог ему отказать. Он был ласково и неотразимо настойчив. Кит Беллью, прежде чем успел вырваться из редакции, стал помощником редактора, дал согласие поставлять несколько столбцов рецензий, пока не найдется кто-нибудь взамен, связал себя обещанием давать в каждый номер рассказы по десять тысяч слов из жизни Сан-Франциско — и все это совершенно бесплатно. «Волна» еще не имеет возможности платить, объяснил О'Хара, и с не меньшей настойчивостью заявил, что во всем Сан-Франциско есть только один человек, который способен написать такую серию рассказов, и этот единственный человек — Кит Беллью.

— А ведь ослом-то оказался я! — стонал Кит, спускаясь по узкой лестнице.


"I have just seen a copy of the Billow," Gillet wrote from Paris. "Of course O`Hara will succeed with it. But he`s missing some plays." (Here followed details in the improvement of the budding society weekly.) "Go down and see him. Let him think they`re your own suggestions. Don`t let him know they`re from me. If he does, he`ll make me Paris correspondent, which I can`t afford, because I`m getting real money for my stuff from the big magazines. Above all, don`t forget to make him fire that dub who`s doing the musical and art criticism. Another thing, San Francisco has always had a literature of her own. But she hasn`t any now. Tell him to kick around and get some gink to turn out a live serial, and to put into it the real romance and glamour and colour of San Francisco."

And down to the office of the Billow went Kit Bellew faithfully to instruct. O`Hara listened. O`Hara debated. O`Hara agreed. O`Hara fired the dub who wrote criticism. Further, O`Hara had a way with him -- the very way that was feared by Gillet in distant Paris. When O`Hara wanted anything, no friend could deny him. He was sweetly and compellingly irresistible. Before Kit Bellew could escape from the office he had become an associate editor, had agreed to write weekly columns of criticism till some decent pen was found, and had pledged himself to write a weekly instalment of ten thousand words on the San Francisco serial--and all this without pay. The Billow wasn`t paying yet, O`Hara explained; and just as convincingly had he exposited that there was only one man in San Francisco capable of writing the serial, and that man Kit Bellew.

"Oh, Lord, I`m the gink!" Kit had groaned to himself afterwards on the narrow stairway.


Jack London. "Smoke Bellew"
mirall: (bubble)
Словосочетание «женская литература» несет в себе пренебрежительный оттенок – в большой степени по милости мужской критики. Между тем женщины лишь в двадцатом веке освоили профессии, которые до этого времени считались мужскими: врачи, учителя, ученые, писатели. Плохих романов за время существования жанра мужчинами написано в сотни раз больше, чем женщинами, и с этим фактом трудно поспорить.
mirall: (bubble)
В двадцатых годах XX века Хильда Мангольд, аспирантка Ханса Шпемана, работавшая в его лаборатории, начала свои исследования крошечных эмбрионов. Она отличалась удивительной ловкостью рук, и эта способность позволила ей поставить ряд исключительно сложных экспериментов. На той стадии развития, с которой работала Хильда, эмбрион тритона представляет собой сферу диаметром около полутора миллиметров. Хильда отделяла от одного эмбриона кусочек ткани размером меньше булавочной головки и пересаживала его на развивающийся эмбрион другого вида. При этом она брала кусочки для пересаживания не откуда попало, а только из области, где перемещались и образовывали складки клетки, из которых должны были образоваться зародышевые листки. У исследовательницы это выходило так ловко, что эмбрион с привитым на него кусочком другого эмбриона блигополучно продолжал развиваться. Результат этого эксперимента принёс приятный сюрприз. Пересаженный участок ткани привёл к образованию целого нового тела, наделённого спиной, позвоночником, брюхом и даже головой.

Почему всё это так важно? Хильда Мангольд открыла небольшой участок ткани, который заставлял другие клетки сформировать целое тело, обладающее нормальным планом строения. Крошечный, но необычайно важный участок ткани, ответственный за ткой характер развития, назвали организатором.

За открытия, сделанные Хильдой Мангольд в ходе работы над диссертацией, была в итоге присуждена Нобелевская премия - но не ей самой. Она трагически погибла (от взрыва керосинки на кухне), когда полученные ею результаты ещё даже не были опубликованы. Нобелевскую премию по медицине - "за открытие эффекта организотора в эмбриональном развитии" - получил в 1935 году её руководитель Ханс Шпеман.

Нил Шубин, "Внутренняя рыба"
-----
Зародышевые листки
Зародышевые листки (зародышевые пласты, лат. folia embryonal) — слои тела зародыша многоклеточных животных, образующиеся в процессе гаструляции и дающие начало разным органам и тканям. Учение о зародышевых листках, одно из основных обобщений в эмбриологии, сыграло большую роль в истории биологии.

Образование зародышевых листков — первый признак дифференцировки зародыша. У большинства организмов образуется три зародышевых листка: наружный — эктодерма, внутренний — энтодерма и средний — мезодерма. Производные эктодермы выполняют в основном покровную и чувствительную функции, производные энтодермы — функции питания и дыхания, а производные мезодермы — связи между частями зародыша, двигательную, опорную и трофическую функции.
Page generated Sep. 25th, 2017 06:11 am
Powered by Dreamwidth Studios